ЗАКУТАВШИСЬ В ПЛАТОК и пододвинув стол к печке, Эля проверяла школьные тетради, а я ремонтировала разбитое окно. С утра на поселок обрушилась пурга. Вернулись с ра­боты, ветер по комнате гуляет – стекло по линии застарелой трещины выбито, занавеска пузырем к потолку вздулась. И вот, когда я натягивала на раму старенький свитер, в коридо­ре послышались шаги, и понарошку басовитый, но явно знакомый женский голос весело спросил:

- Здесь живут самые красивые девушки Охотска?

Дверь отворилась, и на пороге появилась Ирина Слесарева, моя коллега, санитарный врач и закадычная подруга. Высокая, в потертой кожанке, шапке-ушанке, она огляделась.

- Ну и холодище у вас. – И критически, словно пришла не в гости, а проверить санитарное состояние объекта, добави­ла: - Я бы сказала, царит антисанитария. Хоть протокол составляй.

Мы смутились: у печки рассыпанные дрова, на плите в ведрах снег, его таяли, а что делать – колодцы в поселке перемерзли. Конечно, у Слесаревой квартира с удобствами. Она работает здесь семь лет, стала главным санврачом – на севере специалисты быстро растут, а сначала и ей пришлось вот так с печкой пожить. Видя, что мы не в восторге от ее вступительного слова, Ирина как ни в чем не бывало продолжала о другом:

- Давайте гонять чаи и говорить разговоры. – И выложив на стол пачку дефицитной индийской заварки, торжественно продекламировала: - На охотскую землю приходят ноябрьские праздники, а посему я к вам с поручением от некоих лиц. Каждый из них – Аполлон Бельведерский. Вы приглашены в полном составе. Нужно продумать праздничное меню.

Мы засыпали в чайник снег и, пока он таял, и закипала вода, планировали, что и сколько купить. Слесарева усердно трудилась над листочком. Под крупным заголовком «Праздничное меню» столбиком выведено - «закуски, горячее, сладкое» и не расшифровано, только прочерки. Это и понятно, фирменная северная продукция – консервные банки, вместо вин, шампанского, взрывающихся от мороза в открытых складских помещениях, - спирт. Но гостья приписала к меню – шампанское, пельмени из оленьего мяса. И даже яблоки.

- Где мы их достанем?

Ирина невозмутимо пояснила:

- Завезли. И лимоны будут. Я уже договорилась. Витька Морозов, старпом на «Кухтуе», ты его знаешь. Так он в Новое Устье наведается, за фруктами. Ну, как, директор?

Меня почему-то звали «директором» Охотского моря. Я давала «добро» на выход судов в море – флотский санврач, хотя окончила лишь медучилище. И в Хабаровске, в «Главдальвостокрыбпроме», перед отъездом в Охотск, вручая печать, бланки документов, меня предупредили, что восточное крыло побережья бесконтрольно со стороны санитарной службы, и я должна решать вопросы государствен­ной важности самостоятельно. И действительно, телеграммы, служебные письма с новыми нормативами адресова­ли, вероятно, для пущей важности, «Санитарному врачу Из­майловой».

А КЕМ Я, КАК СПЕЦИАЛИСТ, была в Хабаровске? Девочкой на побегушках. В хабаровской городской санэпидстанции, где работала, каждый сотрудник, кто постарше или имел диплом врача, мог послать на самое неблагодарное дело: брать смывы на загрязненность пищевого объекта или ана­лизы контактных бациллоносителей, бросить на подмогу лаборантам. По характеру совсем не кроткая, не желающая быть как все, тяготилась однообразной, скучной возней с чашками Петри.

Что я искала, что ждала? Прожигала жизнь. А как же иначе назвать эти ежевечерние, бездарные «выставки» пижонов и чувих, разгуливающих по Карла Маркса, а я – в первых ря­дах. Мне прилично надоели шумные сходки на танцверанде, эти лощеные Эдики, Альберты, с кем, впрочем, я так отплясывала буги-вуги, что приводы в пикет милиции уже не шокировали, и замечания блюстителей порядка носить юбку подлинней, танцевать поскромней игнорировала. При первых звуках возбуждающего: «Зиганшин – буги, Зиганшин – рок, Зиганшин скушал свой сапог» вступала в круг, выделывала вензеля, и не страшилась пикетчиков. Конечно, было весело. А между тем, спрашивала себя, неужто я та самая птичка божья, что не знает ни заботы, ни труда. Ведь есть другая жизнь – строгая, трудная, где люди не прозябают, и каждый день наполнен смыслом, значением. Уехать куда угодно – в глушь, тайгу, только бы чувствовать: преодолевая, поднимаешь что-то весомое, несешь и тебе хорошо. И я подписала с «Дальвостокрыбпромом» трудовой договор на три года.

НА ОХОТСКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ это был мой первый праздник, и хотелось его встретить ярко, запоминающе. Но кто приглашен, оставалось инкогнито. Ирина называла каких-то Сережек, Александров.

- Кроме нас, лучшую половину Охотска будет представлять Полиночка. Мы с ней отвечаем за пельмени, а вы закупите консервы. Итак, собираемся у меня седьмого.

Поболтав о том, о сем, но не упомянув в присутствии Эли о недавнем конфликте с приемкой в эксплуатацию новой бани, Слесарева влезла в свою длиннополую кожанку и на прощанье пропев наш гимн «Так вот она какая, Охотская земля», картинно распрощалась.

«Значит и лаборантка Полина будет», - тревожно мелькнула мысль. Но бесследно улетела, ибо не успела за Ириной закрыться дверь, мы с Элей, не сговариваясь, кинулись к сво­им чемоданам, извлекать и примеривать наряды, выбирая лучшее. Но ничего особенного, чем можно было поразить неведомых Аполлонов, я не нашла. И принялась распаковы­вать тюк. Четыре месяца он провалялся на почте, забирать было некуда. Управляющий Охотским рыбтрестом, кото­рый, согласно трудовому договору, должен был обеспечить санитарного инспектора жильем, не отказывал, но и не обещал. И я полгода занимала койку в тесном номере гос­тиницы на шесть человек, где люди менялись, как пассажиры на станции метро, что и лиц не запомнишь.

ЖЕНЩИНЫ ШУМНО ВСЕЛЯЛИСЬ, быстро знакомились, исчезали на весь день, чтобы вечером вернуться и продол­жить спор о преимуществах тузлучного способа посола рыбы, нового уборочного цеха и сомнительных победителей соцсоревнования. А потом кто-нибудь из них мечтательно говорил: «А что, бабы, не сходить ли нам в ресторан?». Рес­тораном в Охотске называли столовую, где по вечерам подавали фирменные отбивные из оленины «Огни Охотска» и играла музыка. «В райцентре быть и в ресторан не сходить, - подхватывала другая. – Аль мы денег мало зарабатываем». И здесь начиналось! Из чемоданов, сумок извлекали лакировки, бигуди, у гостиничного квадрата зеркала – толчея, делали друг другу прически. И всей гурьбой с шутками, смехом, с надеждой что их ждет почти что столичный «Метрополь», вываливались из номера, чтобы завтра ранним утром уехать незаметно, тихо.

А я оставалась. Дож­давшись относительной тишины, перешагивая через спящих в гостиничном коридоре, шла в умывальник. Стирала под единственным краником белье и до полночи слышала, как шумит у стойки администратора прибывающий с рыбацких поселков неугомонный люд, требуя крова. И по сей бы день мне пребывать в гостиничной суете, пока случайно не встретила на почте подругу по хабаровской шко­ле Элю Леонтьеву, и та предложила переехать к ней жить в учительскую квартиру. Я не торопилась, не хотела быть в тягость. Но она сама заявилась ко мне в гостиничный номер. Посмотрела на бельишко, что сушилось на спинках кровати, на табуретку вместо шкафчика и сказала без обиняков: «Собирай вещи. Вместе донесем».

Вот тогда с почты я забрала тюк, посланный мамой из Хабаровска. Все сроки получения его прошли, и начальник почты грозился содрать втридорога за хранение. Обошлось. Да вот времени не было распаковать. В нем подушка, простыни, пахнущие домом, мамиными руками, зимняя одеж­да и даже коньки с чехлами. «Милая, наивная мама, - с нежностью думала я. – Ты поверила моим россказням, что здесь все так же, как в большом городе, на материке. Сей­час в парках Хабаровска – листопад, а у нас Кухтуй уже за­мерз. В сорокаградусные морозы носа не высунешь, какие тут коньки под музыку пурги». Да и не до катков здесь, не до развлечений.

СРЕДА ОБИТАНИЯ оказалась даже круче той, что рисовало мое воображение. Неустроенность, аскетизм. Вмес­то асфальта сухая, тяжелая галька. Суровые, сильные, неразговорчивые люди, делающие свое трудное дело, когда все радости бытия, надлежащие по долгу и труду, откладывались на отпуск – один раз в три года.

Мне был доверен флот, рыбозаводы. Объем новой рабо­ты – безразмерный. Кроме плановых, ежемесячных прове­рок судов, а одних только «жучков» около ста, не считая морских буксиров, барж, я контролировала санитарное состоя­ние рыбозаводов, качество выпускаемой рыбной продукции. Имела право закрыть из-за антисанитарии цех, даже завод, списать тонны некачественной рыбы, при этом ответствен­ность за возможные ошибки несла в единственном числе. И никаких скидок на молодость, неопытность.

А романтики – ложками ешь. И поначалу неосознанно упи­валась своей властью. Посмотришь со стороны – экзотичес­кая картинка, в центре которой липовый флотский санврач, то есть я. В модных брюках с молниями, берете, в пестрой куртке, будто на Карла Маркса в Хабаровске выхожу на пирс. Нужен «Охотчанин» или «Кухтуй», приказным жестом машу рукой: «Охотчанин», к пирсу!». И морской буксир, огромный, важный, подходит к 18-летней девчонке. Моряки опускают трап, на палубу выходят поглазеть любопытные – весь экипаж, и сам капитан подает руку, а я, будто королевна, всту­паю на палубу.

Надо же придумать такое – первый визит на судно, состав­ляю акт проверки, а матросы на полном серьезе подсказы­вают: «Так и пишите: «морская пыль». И проконсультироваться не у кого, может и впрямь есть такой термин у моряков. Все учебники по санитарии перерыла, не нашла. Как бы не­нароком спросила у Слесаревой, но та в ответ только рассмеялась, пояснив, что матросы молодого специалиста вводят в заблуждение.

Но все это было сначала. Сейчас, когда я появляюсь на пирсе и подзываю тот же «Алмаз» или «Верный», капитаны судов дают команду поднимать якорь и отходят подальше от берега. Я знаю, почему разбегаются. Просто я была не на­стоящим «директором» Охотского моря. Профан в морском деле и, чего таить, не имела представления, где хранится «НЗ» и важно ли знать, сколько на случай беды судна в неприкосновенном запасе продуктов.

Не сразу, но усвоила, что чистота кают дисциплинирует экипаж и второй дом моряка должен быть уютным и радостным. Потому, завидев меня на пирсе, «жучки», морские бук­сиры уходили в море. Там, вдали от берега, старпом объявлял аврал – вся команда драила палубу, наводила лоск. Знала, что после этого можно не заглядывать в кубрики и трю­мы – все блестело. А мне хотелось, чтобы такая чистота была не от проверки до проверки, а всегда, особенно, когда моряки далеко от родных берегов.

Впрочем, как говорила мудрая Ирина, мечтать никому не вредно. У экипажей судов бывает такая горячая работа, что им не до умывальника и начищенных кастрюль. Санврач дол­жен это понимать. Я и не обольщалась как на этот счет, так и по поводу изысканной публики, с кем предстоит встречать праздник и которую так заманчиво-интригующе рекламиро­вала Ирина.

И откуда здесь могут взяться Аполлоны? Что-то не заме­чала. Жили мы с Элей одиноко и гордо. К ребятам морпорта относились официально. В этих брюках-клеш и с манерами флибустьеров они казались развязными, пустыми насмешниками. Даже старпом на «Кухтуе» Виктор Морозов, с глаза­ми орехового цвета и, очевидно, поэтическая натура – я поразилась, увидев моряка с мольбертом на берегу Кухтуя, - все лето не снимал с себя выгоревшей тельняшки и, кажет­ся, гордился этим. Однако приятно, что замечены и приглашены. А я-то думала, что в Охотске вообще нет интересных ребят.

ТАКОЙ ВЫВОД Я СДЕЛАЛА, когда Ирина однажды вытащила меня на танцы в районный дом культуры. Невооруженным глазом было видно, что девчат вдвое больше. Под ураганную музыку «Парамарибо» и тоскующую «Се-си-бо» дев­чоночьи взгляды устремлялись на группу парней и замирали на юноше с раскованными движениями в ярком, с высоким воротом свитере. К моему удивлению, он подошел ко мне: ангельское лицо партнера напоминало красивого, белозу­бого крепыша, с которого художник срисовал картинку на ко­робочку из-под зубного детского порошка. В первую же минуту узнала, что москвич, у него на материке машина и сам он чуть ли не вице-адмирал! Потом почему-то спросил не как зовут, а кем работаю. И со значением добавил: «Я же должен знать, кого сегодня пойду провожать». Все это мне не очень поправилось, и я ляпнула: «Коком на «жучке» рабо­таю, понятно?» Он поморщился, буркнув: «Не ожидал, а я перед поваром бисер мечу». Больше танцевать не пригла­шал, затерялся в толпе, провожать не пошел. Возвращалась в гостиницу с танцев одна. Зато у Слесаревой всегда попутчиков с избытком. И то, что на праздник будет пирушка, бе­зусловно, ее инициатива.

Разложив вещи по местам, отложила пару платьев, и, ре­шив, что завтра капитально займусь проблемой празднич­ного облика, зажгла ночник. Завтра выходной – можно спать от души. И завернувшись, как кошка, под одеяло, подумала, до чего хорошо, уютно. За многие месяцы пребывания это был первый покойный, как в родительском доме, вечер, обе­щающий радость засыпания, где в ночную, теплую тишину знакомо вписывалось тиканье будильника. Я любила эти ми­нуты перед сном, когда можно в мелочах припомнить про­житый день, что было в нем хорошего, а что – пустого. Да еще рядом такой хороший человек, как Эличка. Она склони­лась над шитьем, взамен воротничка приделывает пышное, белоснежное жабо к старенькому, видавшему виды голубому платью. Готовится к празднику.

- Ты слышала, к ноябрьским баня новая открывается? Весь Охотск об этом говорит. – Не догадываясь о том, Эля затро­нула для меня больную тему: свою подпись на акте о прием­ке бани я не поставила. И тем, наверное, скомпрометировала себя.

Прежде чем присоединиться к многолюдной комиссии, куда я была вписана задолго до своего приезда, благоразум­но проштудировала санитарно-технические требования к строительству бань. Собравшиеся не скрывали удоволь­ствия, взирая на фойе, по-праздничному украшенное кад­ками с фикусами, восхищались моечными отделениями из белого и голубого кафеля, столиками из мраморной крош­ки. Председатель райисполкома светился улыбкой, как именинник: «Вот какой подарок охотчанам преподнесем к революционному празднику!» А я нарушила всю эту идил­лию, словно в атаку бросилась, спросив: «Почему внутрен­няя разводка из не оцинкованных труб?»

Что тут началось! Я, де, новичок на побережье, не имею понятия, какими усилиями досталась новая баня. А тут какая-то девчонка придирается. И вот, когда шум поутих, все взоры обратились к главному санврачу, к моей Ирине Слесаревой. Она смутилась и как бы извиняющее произнесла:

- Представитель санитарной службы «Главдальвостокрыбпрома» права. Конечно, согласно ГОСТу, нужны оцинкован­ные трубы водоснабжения. Да где их сейчас возьмешь?

- Вода-то не питьевая, а для омовения, - облегченно под­хватил предрика. И уже строго заключил: - Охотчане не ска­жут нам спасибо, если мы снова задержим ввод в эксплуатацию бани. Сейчас, когда Кухтуй гонит льды, и связь с мате­риком надолго прервалась, откуда мы можем взять эти трубы? Раньше надо было думать. Прежде всего санэпиднадзору, - кивнул он в сторону нахмурившейся Ирины. Но через минуту она уже улыбалась, подписывая акт. Счастливый, лег­кий у Ирины характер, мне бы такой.

Вдевая нитку в иголку, Эля мечтательно произнесла:

- Баня-то с парнушкой? Торжественно будут открывать. Представляю, красная ленточка, ножницы, толпа с веника­ми, аплодисменты, вот попаримся.

- Попаримся, - нехотя подтвердила я и отвернулась к стен­ке, делая вид, что засыпаю.

А радости засыпания, как прежде, в беспечном родитель­ском доме, не было. Зная санитарию лишь по учебникам, можно кучу ошибок натворить. Новая работа предлагала та­кие хитроумные задачки, ответы на которые ни одно учеб­ное пособие не даст. Вот и не учла специфику севера, к трубам придралась. Но я же права – через годик охотчане будут омываться ржавой водой. Конечно, обидно, что с твоим мне­нием не считаются. Наживу ли я здесь авторитет? Сколько уже дров успела наломать. Сначала эта история с новой ба­ней, потом чуть людей не отравила.

ЭТО ПРОИЗОШЛО в первой же краткой, но впечатляю­щей командировке на Октябрьский завод. Сюда меня срочно откомандировали установить сортность рыбы. Пока до­биралась по зимнику часа два на санях, запряженных ло­шадкой, мороз пробрал до костей. А когда въехали в поселок, я, окончательно замерзшая, даже не могла справиться с дверной ручкой конторской двери – перчатки из кожза­менителя не сгибались. С порога прямо к пылающей печ­ке, у которой грелись рабочие. Немного придя в себя, объяснила, что приехала смотреть рыбу и нужно бы разыс­кать начальство.

- Начальство мы и есть, - обрадовался старик в тулупе, шап­ке-ушанке набекрень, скорее похожий на сторожа, чем на начальника цеха. Его прибаутки, обращение ко мне: «девонька», «доченька» настораживали. Ух, и дед. С ним надо ухо дер­жать остро. Обведет вокруг пальца. И для страховки скрупу­лезно сверила все акты. По первоначальным документам рыба значилась первым сортом. Но то ли технологию посо­ла нарушили, то ли хранилась в неудовлетворительных условиях, все сорок бочек продукции по органолептическим вкусовым свойствам не тянули и на второй сорт. От меня ждали сиюминутного решения: написать акт, поставить печать и подпись. Но я медлила.

Первое время, прежде чем определить сортность рыбы, подряд все пробы отвозила в лабораторию, а если транспорта не было, таскала на своем горбу. Так что заведую­щая, она же лаборантка, скуластая, бесцветная, но с умненькими, как у учительницы, глазами молодая женщина Полина с печальной фамилией Сирота взмолилась: «Я толь­ко на вас работаю. Приносите в лабораторию только то, в чем сомневаетесь». У меня тогда чуть не сорвалось с уст: «А я во всем сомневаюсь. Мне бы твой опыт. Ты на рыбе собаку съела, а я без году неделя, как работаю». Но про­молчала. Ссориться нельзя. Без Полины боялась шагу ступить: из лаборатории анализы есть – с меня взятки гладки, вся ответственность перекладывалась на Сироту. Но так продолжаться больше не могло. Пора отбросить сомнения и проявить твердость.

С помощью начальника цеха и подоспевшей сторожихи, глазастой Феньки скрупулезно, как того требуют учебники, извлекала кетины из центра, снизу каждой бочки: у всех брюшки слежалые, на них выступила соль. И впервые без всяких анализов самостоятельно выписала акт на рыбу, ква­лифицируя ее третьим сортом. Это значит, завод недовыполнит план по качеству, людей лишат премии, будут обиженные. Но видя, что заинтересованная сторона, началь­ник цеха не выказывает особого сопротивления, поняла, что поступаю правильно.

Однако на этом мой визит на завод не закончился. Уже собиралась покинуть цех, когда дед, отставив ерничество, робко заявил: «Доктор, у нас осталось пять бочек икры». Я про себя ругнулась. И снова пришлось вскрывать каждую бочку. Видела, икринки деформированы, сок вытек, если списать, платить будут виновные, вот этот дед. А вдруг икра съедобная и в документах пройдет как пищевая, тогда спро­сят с меня. Ничего не оставалось, как брать пробы.

Принесли пергамент, икру тщательно упаковали. А на хранение оставили в сенцах домика сторожихи, глазастой Феньки, крикливой бабенки, что крутилась неотлучно возле нас. На ночевку дед отвел меня к местной фельдшерице. О, эту ночь я не забуду.

ОКТЯБРЬСКИЙ – это вразброс стоящие хрупкие домиш­ки, с целлофаном на окнах, огражденные штакетником, над которыми возвышаются выше крыш сложенные и наколотые дрова. Уже смеркалось. Ветер усилился, бил в лицо, сотря­сая целлофан. Темнеющее, тревожное небо обещало не­доброе, и поселок, казалось, сжался в ожидании непогоды. «Снег будет. А может пурга. Все кости ломит», - вздыхая, вот уже который раз напомнил дед, открывая калитку. Из всех домиков разом дымились трубы и только в одном, с поко­сившейся дверью, куда привел меня спутник, труба не ды­милась, но огонек в окне горел. Мы оказались в пустой, мечта гимнаста, комнате, где пол с неровными, скрипящими половицами был чисто вымыт и являлся как бы главным пред­метом мебели.

У печи на корточках сидела девчушка с косичками и доб­росовестно дула в поддувало. Накинутое на плечи зимнее пальто с заячьим воротником сползало, падало, она, не гля­дя, снова натягивала его на плечи. «Марийка, доктора со­грей и накорми. Дров тебе привезли? Так не жалей». - «Печку не переложили. Никакого тепла от нее». «Чего ж раньше молчала? Плитку включи» - и с этими напутственными сло­вами дед оставил нас в натуральном морозильнике, о котором я поначалу не догадывалась, наблюдая как Марий­ка вдогонку сделала рожицу, при этом косички смешно колыхнулись. «Плитка сутками горит, а словно лампочка, не греет. Ой, не снимайте пальто, еще холодновато». Ни­чего себе «холодновато» - натуральное холодище, как в открытом цехе, подумала я. Протянула к печке руки и – одернула, как металл на морозе. Каково же было мое удив­ление, когда увидела, что огонь в печке бушевал. Что это с ней такое? «А ну-ка, печка, согревай!» - подхватила Ма­рийка. Бесстрашно сбросила пальто, и оставшись в сви­тере, выскочила на улицу. Неизвестно чему смеясь, тотчас вернулась с охапкой дров. «Пурга начинается. Ох, ме­тет», - весело с шутками подбрасывала дрова. Лед в чайнике не таял. Схватив его, побежала к соседям.

Я осталась одна. От дыхания пар. И будто стол, этажерка, полы, сам воздух в комнате заледенели. За стеной гудело, выло, в окна кто-то методично швырял горсти белого песка, а в комнате звенящая тишина да несерьезное потрескивание печки. Пыталась читать книгу, но от озноба не могла сосредоточиться. Злилась на долгое отсутствие хозяйки: когда Марийка хлопотала рядом, будто от ее присут­ствия исходило тепло. Как она здесь живет – и ни жалоб, ни стенаний. Потрясающая девчонка.

Беспечная веселость молодой хозяйки, притащившей от соседки кипящий чайник, а в миске горячий картофель, невольно передалась и мне. За чаем узнала, что Маришка, моя ровесница, тоже закончила медучилище, но в Николаевске. На Пограничном она единственный медик. И хирург, и тера­певт, и акушерка. «А какие в этой глуши радости?» - не вы­держала я. «Какие? У меня соседи хорошие, я у них, как своя. Скучать некогда. У меня ведь все учебники для мединститу­та есть. Не теряю надежды, что поступлю». Марийка снова исчезла, появилась с огромным утюгом, напевая, набрала совком горячих углей, умело всыпала их в утюг, долго водила им по простыне, пододеяльнику и приказала: «Пальто сбра­сывайте и в чем есть в кровать». Потом осторожно из чайника перелила оставшуюся горячую воду в бутылку, заткнув ее пробкой, положила мне под ноги. И как бы извиняясь, пояс­нила: - У меня и грелка есть, но она в медпункте нужнее. Бу­тылка вполне заменит. Вот какой я рационализатор». Сама же легла прямо в пальто. И уже в темной комнате прошеп­тала: - Давайте сказки рассказывать. Баба Анна много зна­ет. С какой начнем? Жил-был в некотором царстве, распрекрасном государстве принц, а за горами, за дремучими лесами жила принцесса…»

Утром мы не могли выбраться из домика, нас завалило снегом. Юная хозяйка, зовя на помощь и стуча в двери, не могла успокоиться: «Это же надо, не получилось из меня ра­ционализатора» - ее согревающая бутылка превратилась к утру в прозрачную ледяную гранату. А за ночь навалило столько снега, что откапывала нас баба Аня. Она же кормила завтраком, ругаясь: «Поселили девчонку в морозильник. Печку не переложили. Зима только начинается. Что в декаб­ре будет? Другая бы все бросила и сбежала». - «Ну что вы, баба Аня. Из-за неисправной печки уезжать. Смешно. Зима долгая, переложат». - «Вот она такая, - вздохнула баба Аня. – Все ей нипочем».

Вот это меня и восхитило в Марийке, что все ей нипочем. Ведь ровесница, а сколько в ней девчоночьей отваги, такая может жить и в тундре и на полюсе. Нет, эта девчонка не должна сидеть одна в праздничные дни. Пусть Ирина ее вы­зывает в райцентр на 7 ноября.

А в Охотске, в лаборатории, куда не заходя домой, пово­локла пронумерованные пробы, меня ждал удар. Но пона­чалу Полина, кутаясь в пестрый шарф, встретила на удивление приветливо: «Кончились странствия Одиссея? Ну, как вам земля Охотская? Неприютна, холодна? Но только на первый взгляд. Я слышала, вы у Эли Леонтьевой поселились, вам повезло. А почему пробы не опломбированы? На первый раз прощаю. Но без пломб больше принимать не буду. – Поколдовав над икрой, предложила: - Могу сегодня же оформить документы. Удивляетесь, что быстро. Икра не пищевая и вот почему, полежит минут двадцать в тепле, и вы убедитесь, что она с запахом. Продукцию надо списывать». И тут раздался телефонный звонок. Я не вслушивалась в разговор, только видела, как мрачнеет лицо лаборантки. Положив трубку, Полина озабоченно сообщила: в Октябрьском серьезное отравление. Двое госпитализированы. Ты кому оставляла пробы на хранение? – Я изумилась, при чем здесь мои пробы. – А в том, что пострадавшие поужинали твоей икрой. Вот последствия безответственности». Она еще долго рассуждала на эту тему, а я виновато-растерянно лишь попросила: «Можно позвонить в медпункт, на Октябрьский?».

Поселок вызвали быстро. Веселый запыхавшийся голос спросил: «Кто говорит? Я вас узнала. Что случилось? Пьян­ствовали они. А икру Фенька у вас ополовинила, сама призналась. С ее сожителя как с гуся вода, промыванием ограничились. У Феньки отравление вызвало обострение язвенной болезни, пришлось ее транспортировать в Новое Устье».

Бесхитростный рассказ Марийки на недолго успокоил. И как ни пыталась я пересказать сообщение фельдшерицы, Полина была неумолима, грозя написать докладную, будто бы пломбы на пробах остановили пьянчуг. И эта грымза будет на празднике. Но почему Слесарева с ней так носится? «Полиночка», видите ли. С этой мыслью я уснула.

«СЕМЬДЕСЯТ, ВОСЕМЬДЕСЯТ, ДЕВЯНОСТО» – четко слы­шалось в тишине комнаты, наполненной утренним, холодным светом, льющимся из окна. Откуда это? Радио? Штеп­сель выключен. Я бросила взгляд на спящую Элю, вспомни­ла и в сердце бухнула радость – скоро праздник и мы приглашены. А женский близкий голос, будто кто-то сидел под кро­ватью, с увлеченной добросовестностью продолжал: «Сто тридцать, сто сорок». Досчитал до двухсот и, довольный, за­мурлыкал песенку.

- Проснулась? Слышала? – неожиданно не сонным голо­сом спросила Эля. – Соседка деньги считала. Муж, он у нее шофер на автобазе, зарплату получил.

Через несколько минут на той стороне дома хлопнула дверь, и мимо окон промелькнула женщина средних лет в пальто цвета какао и в шляпке. Эля прокомментировала:

- Пошла в сберкассу, относить вклад. Здесь, не выходя из комнаты, имеешь полную информацию о жильцах дома. Ну, давай, подруга, подниматься. На часах десятый. К обеду пой­дём на «Кавказ», где снег, горы, детям обещала. Присоеди­няйся. Сейчас я печку растоплю, а ты сходи за водой, снег у нас будет по будням. Колодец в десяти метрах.

На пустынной, заснеженной дороге я ничего не увидела, что бы напоминало деревенский колодец. О нем знала лишь по книжкам, привычен был городской кран с горячей и хо­лодной водой. После долгих поисков обнаружила ледяное возвышение, настолько замерзший колодец, что в него едва пролезало ведро, а воды извлекла на донышке. Так что при­шлось стать на колени.

С моря дул влажный, тепловатый ветер, как перед дож­дем в Хабаровске. Но здесь, совсем рядом, за домами ле­жало море. Вода не набиралась в ведро: ни наклонить его, ни с размаха бросить. Я уже потеряла надежду принести хотя бы полведра, когда мимо медленно проехал «газик» и, при­открыв дверь кабинки, мужчина в кожаном пальто спросил:

- Вы не знаете, где живет санврач Измайлова?

- Я Измайлова.

- Вот повезло. Мне вас и надо. – Он легко выпрыгнул из кабинки, подхватил ведро, глянул в него, невесомое. – Ми­нуточку. – И пока набирал воду, при этом ведро звучно шлепнулось и вернулось полнехонькое, успел рассказать, что к чему: - Я вас с утра разыскиваю. В гостинице сказали, что выбыла. Куда, спрашиваю. – К молодой учительнице. Объез­дил все учительские квартиры. Осталась Элла Георгиевна, классный руководитель моего сына, а я побаиваюсь ее. Строга. – И уже ставя ведро на крылечко, сообщил: - На рейде стоит теплоход «Ижма», приписки Владивостокского морпорта. Разгружает цемент. Необходимо ваше присутствие. Одевайтесь потеплей, обещают морозы, - крикнул он вдо­гонку.

- Надолго? Так ты же не завтракала, - засуетилась Эля, уз­нав, что уезжаю.

- Не привыкать. Машина ждет. Когда вернусь, не знаю. Может к вечеру. – И собирая на скоростях тревожный портфель с документами, вспомнила: - На всякий случай, если задержусь, передай Ирине, чтобы медсестру Марийку из Октябрьского на праздники вызвала.

НО ЭЛЯ ВСЕ-ТАКИ УХИТРИЛАСЬ положить в сумку бутер­броды. Я обнаружила их, сидя в тесном кубрике «жучка», когда доставала ручку, чтобы заполнить санитарный журнал «Решительного» впрок. И стало тепло от этой неожиданной за­боты подруги. В иллюминаторе «жучка», везшего нас к «Ижме», было видно, как уплывал предпраздничный Охотск, бились мелкие волны, катер напряженно дрожал, пахло со­ляркой.

Сверху спускался кок Лиза Черняева. В прошлый раз пришлось выписать на ее имя протокол о нарушении санитарных правил: кастрюли закопченные, сама ходила в грязном халате, с распущенными волосами, без косынки. «Подписы­вать протокол не буду! – кричала тогда Лиза. – Я здесь не на балу, а кастрюлями ворочаю. Халатов не напасешься».

- На бал в чем угодно можете являться, а коль ваше рабо­чее место – камбуз, обязаны носить чистую спецодежду. – И пригрозила: - В следующий раз вместо протокола выпишу штраф.

Но до штрафа не дошло. Сейчас Лиза блистала бело­снежной курткой, высоким накрахмаленным чепчиком и была просто прелесть. Подбодрив кока «Ведь можно в чис­тоте жить», догадывалась, что о визите санинспектора эки­паж был осведомлен и, конечно, постарались навести шик-блеск. Придирки здесь неуместны. Недостатки, указанные в прошлом протоколе, устранены. При этом Елизавета про­должала выказывать самые сердечные знаки внимания:

- Доктор, хоть во все уголочки камбуза загляните – чисто­та кругом!

- Вот только пыль морская, - раздался с верхней полки знакомый голос, и на меня упал теплый пестрый шарф. Он принадлежал Полине, четко помню, всегда куталась в этот шарф, но неужели лаборантка могла оказаться на судне? И вот она собственной персоной. Спускается с верхней пол­ки. «Вы что? Тоже на «Ижму»?» - удивилась я. Не отвечая прямо на вопрос, Полина улыбалась, при этом глаза у нее стали добрыми, как у любимой учительницы:

- Не ожидала. Вас побаиваются. Уже час здесь торчу, а кокша тряпки из рук не выпускает. Ждет ваше величество. Что ж, так держать и впредь. Будем считать, что отсутствие пломб на пробах – досадное недоразумение и урок на буду­щее. Договорились? А я направляюсь на Иню. Сейчас на «Ижме» загрузимся и к мамке Ольге, хоть на пару часов, по­здравить да вот подарки вручить.

- У вас здесь мама?

- Родной нет. И не знаю ее. А жизнь мне спасла Ольга. Здесь это было, на побережье.

Кубрик опустел. Я слушала Полину, прихлебывая чай с ку­сочками сахара-рафинада, которые предупредительно по­дала нам на подносе Елизавета, и не переставала удивляться жизненным переплетам, в которых оказывается девчо­ночья судьба.

- Мне было столько, сколько тебе, когда в Охотск приехала. Пренебрежение к географии всю жизнь мою переверну­ло, сыграв злую шутку. Нам, молодым специалистам рыбной промышленности, предложили – Охотск или Находка, а то, что один пункт на севере, другой на юге, представления не имели. Сидим с подругой на скамеечке, на незнакомой при­вокзальной площади Хабаровска, гадаем. А рядом дядька, приличный, не пьяный, с портфелем. О чем, спрашивает, спорите? Рассказали, дурочки. Он и советует, чтоб ему пу­сто было: «Про Находку не знаю, а вот в Охотске огурцы, помидоры выращивают и везут в Хабаровск». Да к тому же в Охотск на самолете лететь будем, обрадовались мы. В отделе кадров требуем – направьте в Охотск. И оказались на пустынном галечном берегу. Там и ночевали, у костра, в ожидании транспорта, замерзли как цуцики, а было это в июне 1953 года.

Назначили меня – только паспорт перед самым распре­делением получила, мастером цеха. Приказ директорский есть, а я в закрытый цех попасть не могу. У прежнего масте­ра белая горячка, ключи не отдает. «Соплячка. Кто такая? На мое место? Куда тебе до мастера. Прирежут. Так тому и быть» - и бросил мне ключи.

Могли прирезать. В тот год на путину, а были такие богатые уловы, каких история побережья не знала, с Колымы гнали отбросы общества, человеческая жизнь для них копейки не стоила. Поселили амнистированных женщин в барак, три дня на устройство дали. Директор боялся к ним идти, а надо. Ступили на порог и отпрянули: одна, в чем мать родила, вышагивает по столу, демонстрирует наколки от плеч до пяток, на ягодицах две совковые лопаты уголек подбрасывают, полуобнаженные товарки едва ее утащили за занавеску.

Как мне, девчонке, с такими работать, они ничего не по­нимают без матов. Директор и тот говорил: «Жаль мне твоей юной жизни, Полинка». Уехала бы я в ту первую свою страшную путину на материк, если бы не тетя Оля. Она была авторитетом среди зэкашников. К тому же хорошо знала счетную работу. Властная, волевая, как Васса Железнова, а ко мне расположилась, напьется и свою потерянную дочь вспоминает, будто похожа я на нее. А главное, на погрузку рыбы со мной ездила, там на баржах мужики голодные до баб. И от каких только бед меня не оградила. Один рецидивист покоя мне не давал. Придет в контору, где я наряды выписываю, сядет и ножом поигрывает. Ольга тут как тут, прижмется к нему, и уходят в обнимку. Не раз меня проигрывали в карты. И Ольга шла на нож. А сейчас стала старая. Ей бы на пенсию, да уехать некуда. Дочь свою так и не нашла. И кро­ме меня у Ольги ни одной родной души. Как же ее можно оставить?

Я смотрела на Полину изумленная. Так вот она какая, лаборантка Сирота, всегда в белоснежном халатике, не­приступная. Прошла такие испытания, которые бы меня смяли, сломали. А всего-то на лет семь старше. Но почему она-то одинокая? Я еще тогда не знала, что мужская половина этого поселка на берегу холодного моря самоотвер­женно трудится, ведет здоровый образ жизни только благодаря хранительнице очага – Женщине. У кого очаг есть – все ладится. Но мужчина пускается во все тяжкие, когда долго его никто не ждет. Женщина переносит одиночество терпе­ливей. И Полина встретит свое трудное счастье очень ско­ро, на нашем торжестве…

Катер подходил к «Ижме». Покидая уютный кубрик, спох­ватилась:

- Ты успеешь вернуться к седьмому?

- Уже сегодня вечером буду в Охотске. Нам ведь с Ириной еще пельмени лепить. — И провожая меня на палубу, кутаясь на бешеном ветру в шарф, добавила: - А вот ты вернешься ли? Во всяком случае, будем ждать.

Я и в мыслях не допускала, что задержусь на «Ижме».

«РЕШИТЕЛЬНЫЙ» ПОДОШЕЛ К СУДНУ, а пристать не мо­жет: борта огромного теплохода вплотную облепили «жуч­ки», плашкоуты, баржи, чуть не весь морской флот Охотска. Все это тревожно раскачивалось, борт бился о борт. На палубе «Ижмы» суетились люди, судовые лебедки несли в сетках мешки, что-то просыпалось. Голос приказывал:

- Вира помалу! Вира веселей!

Откуда-то сверху подали трап, он вытанцовывал на под­вижной палубе «жучка», а мне предстояло уцепиться, и по нему взобраться на корабль. С возгласами: «Смелей! Не бойтесь!» меня стали подталкивать к обледенелой, трепещущей в такт зыби перекладине трапа. Ноги соскальзывали, я, как акробатка, висела в воздухе, а под ослабевшими ногами шумело море. Превозмогая страх, не глядя в бушующую бездну, пре­одолела еще пару перекладин. С палубы «Ижмы» наконец чьи-то мужские руки подхватили, поставили на твердь.

Оглушенную пережитым и царящей суматохой, меня при­вели в каюту. И я замерла, вмиг забыв о коварном трапе: лампы дневного света озаряли полированные стены, тахту, глянцевую голубизну раковины, с пятачками красными и желтыми – гор. и хол. вода. Цивилизация! Не успела осмот­реться, насладиться, в дверь постучали. Вошел главный инженер треста Николай Степанович, элегантный, с легким прищуром любознательных глаз.

- Позвольте присесть, так вот, Катя-Катюша, обстоятельства складываются следующим образом. Сейчас на «Ижме» выгружают цемент. Вы должны осмотреть трюмы и, если вас удовлетворит их санитарное состояние, дать «добро» на заг­рузку рыбы и выход судна в море.

По учебникам мне было известно, что в трюмах, в которых перевозится цемент, запрещается хранить продукты. Попробовала возразить, но инженер прервал:

- Да, знаю, не рекомендуется. Но у нас не вывезено полторы тысячи центнеров рыбы, не успели. Навигация заканчи­вается. «Ижма» последнее судно. Без вашей санкции Владивосток «Ижму» не примет. – Он помолчал. – Пробудете здесь до восьмого ноября. – При этих словах сердце мое упало, за­ныв. А Николай Степанович продолжал: - Что ж, праздники будем встречать здесь, на рабочем месте. Потом возьмете отгулы. Мы тоже остаемся. Грузчики взяли обязательство обработать судно на сутки раньше. Да вот погода разыгра­лась.

Николай Степанович раскланялся и вышел. Вот тебе и праздник, светлый, запоминающийся. И каюта утратила свою прелесть. Перспектива провести праздничные дни без своих девчонок, даже в этой золотой клетке, совсем не радовала. В иллюминаторе плескалась черная вода.

Когда утром поднималась наверх, заметила, что ковровую дорожку усеяли частые, белые следы, очевидно, у грузчиков была пересменка. Один из трех огромных трюмов был уже наполовину пуст, в другом доверху уложены мешки с цемен­том. И пыль – коромыслом. Расслабленная сетка лежала рядом. Грузчики почти бегом укладывали на нее мешки. Полнехонькая сетка вздрагивала, натягивалась и летела в свин­цовое небо.

За бортом тревожно шумело море. Падали вниз и взлетали на волнах плашкоуты. Нагруженные под завязку цемен­том, уходили в Охотск. Прибывали новые. Катер привез бригаду грузчиков. Я видела, как они лихо, будто преодолевали ступени лестниц в родном подъезде, один за другим подни­мались по зыбкому ледяному трапу на борт «Ижмы».

Отыскав главного инженера, он сидел с товарищами из треста в прокуренной каюте, расспросила, как идут дела. Оказывается, бригаду Юртаева собрать не удалось – грузчики уже начали праздновать в Охотске.

От нетерпеливого ожидания, безделья, я готова была сама таскать мешки, лишь бы поскорей вернуться в Охотск. И снова спустилась в уже опустевший трюм, в котором при­ступили к уборке. Рабочие выметали цементную пыль. Ря­дом какой-то матрос спрашивал:

- Где здесь врачиха? – я обернулась. Матросик смутил­ся, закашлялся. – Простите, вас капитан приглашает.

В КАЮТ-КОМПАНИИ под сталактитами хрустальных люстр за длинным обеденным столом сидели помощники капитана, механики – человек десять. И все в морских мун­дирах при регалиях. Капитан со щеткой усов и седыми вис­ками указал на пустовавшее место рядом с собой. До этого мне приносил еду кок прямо в каюту. А здесь так торже­ственно, непривычно. В большой, с изысканными ручками супнице подали первое.

За столом шел непринужденный разговор. Капитан рас­сказывал, как лет двадцать назад на «посудине» он в каче­стве матроса-практиканта сквозь шторм добирался до Охотского морпорта. И продолжал уже о сегодняшнем:

- Итак, стояночное время будет сокращено на 34 часа. – И обращаясь ко мне, спросил: - Вы знаете о том, что товарищи из треста уедут в Охотск завтра утром? Как раз успеют на праздничную демонстрацию. И я бы вам советовал после­довать их примеру. Здесь делать нечего. Седьмого ноября к вечеру цемент разгрузят.

- А как же вы без разрешения пойдете во Владивосток?- бесхитростно спросила я.

- Вы меня не поняли. Дадите «добро», выпишите соответ­ствующий документ и спокойно поедете праздновать.

- Значит авансом? – чуть не поперхнувшись компотом, удивилась я. – В ответ капитан утвердительно кивнул, види­мо, моя непонятливость начинала его раздражать.

- А вы что, нам не доверяете?

На меня все смотрели с изучающим любопытством. Жда­ли. «Мне, девчонке, не доверять такому человеку, как капи­тан, конечно, совестно. Выдать заверенную справку, зачистку трюмов могут произвести и без моего участия. А зачем я здесь тогда вообще? – Эти мысли мигом пролетели. – Нет уж, с икрой маху дала, а здесь полторы тысячи центнеров рыбы». И как можно беспечней заметила:

- Мне торопиться некуда.

Капитан снисходительно улыбнулся:

- Вы, вероятно, недавно работаете?

Наступило неловкое молчание. А капитан, словно и не было этого неприятного разговора, продолжал вспоминать былое. И в заключение поздравил всех с наступающим праз­дником.

Мысли о несостоявшемся торжестве не покидали. «Дев­чонки, наверное, меня уже потеряли. Боясь получить отказ, обратилась к капитану с просьбой разрешить дать радиограмму в Охотск. Капитан великодушно согласился, не пре­минув поддеть: «Вы же сказали, что вас никто не ждет», и уже по-отечески повел в каюту радистов, по пути показал рубку, белую, великолепную, втайне гордясь своим кораб­лем.

Радисты попросили написать текст. Не долго думая, я вы­вела: «Ирина, я на «Ижме». Празднуйте без меня. Когда вернусь – неизвестно». И мне стало себя так жалко, что из глаз чуть не брызнули слезы. Но уже тогда мне был известен по­стулат: от жалости к себе человек слабеет. Взяла себя в руки. Спустилась в трюм.

ВОТ ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ ПОЗАДИ. Пришло 7 ноября. В Охот­ске сейчас идет демонстрация, гремит оркестр. Люди на площади танцуют, радуются. А будь в Охотске сейчас я, с кем бы пошла на демонстрацию? В Хабаровске все годы хо­дила со школой, потом с училищем. А здесь, наверное, с трестовскими сотрудниками. Выросшая в городе, я не имела представления, как проходят праздничные демонстрации в маленьком поселке. Следующий праздник будет только в мае. А весной начнется напряженка – сельдевая путина, нужно будет после зимнего ремонта принимать флот, новые цеха. Но я же этого хотела?

К теплоходу подошел празднично убранный «Разумный» с баржей. На палубу «Ижмы» взобрался моряк и, отыскав меня, передал записку: «Вам послание». Неужели девчон­ки? Не забыли! Ну и связь у Ирины с моряками налажена, понадежней, чем у почтовых голубей: «Катя, у нас все гото­во. Получили твою радиограмму и расстроились. Нам ска­зали, что седьмого утром инженеры отчаливают. Вот бы и ты с ними? Постарайся. Мы все тебя просим. У нас все здорово. Достали магнитофон, есть гитара, аккордеон. Ма­рийка уже в Охотске. Ждем. Мы».

А между тем на палубе собрались отъезжающие, побри­тые, ухоженные, готовые к праздничному застолью в семейном кругу. Главный инженер отвел меня в сторонку:

- Уж коль не едете с нами, проконтролируйте все как сле­дует. Я буду спокоен, наш человек остается на «Ижме» до конца. По возвращении получите отгулы за праздничные дни. Ох, забыл, поздравляю с наступившим праздником! – И пожав руку, Николай Степанович лихо оказался на палубе отъезжающего в Охотск «Разумного».

С МОРСКОГО, НОВО-УСТЬИНСКОГО, Пограничного ры­бозаводов к «Ижме» потянулись «жучки» с баржами, гружен­ными бочками, ящиками с рыбой. В одном из трюмов «Ижмы», куда я спускалась несчетно раз, уже царила чисто­та, готовность. И я разрешила загрузку в него рыбы. Но когда спустилась во второй трюм, здесь только начали уборку – це­ментная пылища до неба, в трех шагах ничего не видно. Двое матросов резво орудовали метлами. Вдруг сверху показа­лась сетка, полная ящиков с рыбой, и кран опустил ее с гру­зом в белую завесу. Откуда-то явились грузчики и, деловито подхватив ящики, потащили в дальний угол трюма. Я рину­лась за ними и ужаснулась, здесь уже высились аккуратно складированные ящики с рыбой, из-за цементной пыли не­заметные издали.

- Кто разрешил грузить? Почему нет стеллажей?

Рабочий с пшеничными бровями козырьком грубо отмах­нулся:

- Чего шумите? Старпом приказал. Зачистку трюмов рано или поздно проведут. Не все ли равно, сейчас или по пути к Владивостоку? Пыль – она осядет.

- На пищевой продукт! Им будут травить людей! Я запре­щаю погрузку, - гневно вспыхнула я. – Немедленно накры­вайте ящики брезентом и подождите, когда приведут в порядок трюм. А я разберусь. – И вместо того, чтобы искать старпома, помчалась наверх, к крановщику:

- Я не начальник, выполняю указания капитана, - равно­душно бросил он.

На капитанском мостике никого не оказалось. Каюта пер­вого помощника закрыта. Нажала плечом на одну из сосед­них дверей: в темной, просторной комнате огоньки папирос и большой экран. Щелкнул выключатель, свет зажегся, осветил спины сидящих. Все кресла разом крутанулись, и на меня уставились пар двадцать молодых глаз, раздались голоса:

- Э, да к нам гостья.

- Игорь, крути фильм по новой.

- Девушка, проходите!

- Где капитан?

- Отдыхает. Беспокоить не велено.

- Проводите к нему, - потребовала я.

Парень поднялся с кислой миной и, сделав ручкой осталь­ным, повел по длинным коридорам мимо десятка дверей. Когда, постучав, мы вошли в каюту, капитан отложил газету и недоуменно, скрывая раздражение, выслушал мою атаку.

- Кто разрешил грузить рыбу в грязный трюм? Неслыхан­ное безобразие, - наступала я.

Капитан, нахмурившись, молчал. Наконец глухо произнес;

- Где первый? А-а, Митричев на берегу. Пригласите вто­рого, - обратился он к моему провожатому. – Немедленно. Идемте, - кивнул он мне, на ходу одеваясь.

В трюме уже высилась гора ящиков без всякого брезента, на которые густым слоем ложилась цементная пыль. Капи­тан поморщился:

- Что здесь происходит? — накинулся он на подошедшего помощника, длинного, как жердь, парня. – Почему наруша­ете санитарные правила? Вас здесь оставили контролировать, а вы чем занимаетесь?

- Товарищ капитан, - растерянно произнес тот, - была ус­тановка максимально сокращать стояночное время. Вот я и разрешил сочетать уборку и погрузку.

- Прекратить погрузку. Всю команду бросить на зачистку трюма. Выполняйте! – он резко повернулся, но я не дала ему уйти:

- Простите, мне придется списать груженную без разре­шения рыбу, если вы не дадите указание срочно накрыть ящики брезентом, пока будет проводиться уборка.

Он кивнул головой в сторону помощника, отрывисто бро­сил:

- Выполняйте указания врача!

Помощник при этом одарил меня таким уничтожающим взглядом, что стало не по себе.

Через несколько минут в трюме появились матросы с брезентом невиданных размеров. Видимо, те самые, что в уютном кинозале смотрели фильм. Они тоже были недовольны непредвиденным заданием и тем, что в своих свежих матросских робах вмиг стали похожи на мукомолов. Я себя со стороны не видела, было не до того. Боясь подвоха, до конца дня не покидала трюмы. И только вечером написала обычную справку: «Санитарное состояние трюмов удовлетворительное. Выход в море разрешаю. Пом.сан врача Измайлова».

СТОЯЛ СИНИЙ, ХОЛОДНЫЙ ВЕЧЕР, когда попутный катер взял меня на борт. В тесном, грязноватом кубрике было душно, на столе стояли пустые бутылки, стаканы. Матрос кинулся их прятать, оправдываясь:

- Третьи сутки из-за этой «Ижмы» туда-сюда курсируем. И праздников не существует для нашего брата. Конечно, цемент нам нужен, без него ничего не построишь. Вот только начальники лето прокукарекали. В зимних условиях эта работа дорого стоит. Валька! – крикнул он куда-то наверх – Неси блюда свои! Может, откушаете нашего праздничного ужина?

В кубрике появились сначала ноги, а затем и вся она, пол­ная молодая женщина с подносом в руках. Поставив его на стол, вытащила что-то из кармана куртки и, заговорщицки подмигнув, подала мне зеркальце. В маленьком квадратике увидела белые брови, ресницы – вся в цементной пыли. Пошла наверх, умылась, но есть не хотелось. А матрос про­должал рассуждать:

- Через двадцать минут будете в Охотске. Во Дворец куль­туры или в гости к друзьям отправитесь, а нам всю ночь в море.

У меня оставалась надежда поспеть на торжество. Толь­ко вот катер шел медленно. Подходя к Охотску, уже на па­лубе я видела, как с полуосвещенного пирса в поселок отошла машина с цементом, на которую не успевала. Неужели последняя?

Катер, подхватив баржу, потащился к «Ижме», празднич­но сияющей на черном стекле воды треугольником огней, к ней жались точечные огоньки «жучков» - там шла напряжен­ная работа. А здесь в порту все было погружено в грозную темноту. Я на пирсе осталась одна. Такого варианта не ожи­дала. «Как же я попаду домой? Может машина придет?». Но в ответ – гулкая, тревожная тишина.

Штабеля дров, приземистые нагромождения складов отбрасывали черные фантастические тени. Они, казалось, двигались. В народе судачили, что в складских помещениях порта живут огромные крысы, и я не раз давала себе слово проверить досужие вымыслы, да все было недосуг. Я пром­чалась мимо теней с замирающим сердцем, как хороший стайер. В конторе лишь в одном окошке свет. Блеснула на­дежда – дежурный даст машину.

В конторе дверь не закрыта, и ни одного человека. Стала звонить главному инженеру. Гудки. Еще гудки и раздражен­ный голос телефонистки: «Я же сказала, не отвечают».

- Кто здесь по ночам бродит? – я вздрогнула. Пошатыва­ясь, из кабинета вышел парень, наверное, дежурный. Лицо заспанное, деформированное похмельем и очень знако­мое.

- С праздником, уважаемый кок. – Да это тот парень с ку­кольным лицом, которого я видела на танцах, почти что вице-адмирал.

- С праздником, но мне нужно добраться до Охотска.

- Персональную машину изволите? – развязно засмеял­ся он. – Ну и коки нынче пошли. Лучше по стопарику тяп­нем у меня в кабинете, побеседуем на тему любви, я так и быть игнорирую дежурство в честь такой встречи, провожу, - и потянулся ко мне, ухватив за плечи. Я в бешенстве с силой оттолкнула его. – Ишь, цаца, видали мы таких. Шляется здесь по ночам, приключений ищет. Я тебе их сейчас предоставлю, долго вспоминать будешь, - и ки­нулся с ключом к входной двери. Но я рванулась, и мне удалось опередить наглеца.

С учащенно бьющимся сердцем выскочила из конторы и еще некоторое время бежала, не видя куда. Чернущая ночь. До дома пять километров. Под каблуками скрипит галька. Противоречивые мысли приходили, теснились в усталой голове. А и впрямь, что могут подумать люди, тот же дежур­ный – праздничный вечер, молодая девка бродит по кабинетам конторы морпорта. А главный инженер тоже хорош. Когда нужна была, привезли как королевну. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Надо было утром с инженерами уезжать. Кому нужна моя принципиальность, только себе хуже. Девчонки сейчас беззаботные, счастливые от­плясывают, а я бреду в одиночестве по глухой, черной дороге, никому не нужная, всеми забытая. И я почувствовала себя такой затерянной, обойденной. И решила: «Пойду до­мой, просплю все праздники!». Вспомнила свою студеную комнату, стекло, конечно, девчонки не вставили, и мне ста­ло совсем одиноко. К черту такую жизнь. Уезжать отсюда надо. И я воочию представила себе, как мой самолет летит в Хабаровск, а все суда в Охотске - «на приколе», давать «добро» на выход судов в море некому. Пусть!

Тропки разошлись, одна повернула в сторону моря. Рис­куя заблудиться, выбрала ее. Нарушая тишину, где-то рядом промчался мотоцикл, на нем звонко пели. «Ишь, горланят!» - с завистью подумала я. А галька под усталыми ногами шур-шур, и ночь – глаз коли.

Углубленная в свои грустные мысли, не заметила, как вып­лыла луна. Глянула вправо и замерла – море величавое, присмиревшее, словно виноватое, сияло мне. И галечный берег заголубел. Тихий, торжествующий лунный луч неотступно следовал за мной. Я быстрей – и он торопился, замедляла шаг – и он лениво плелся. Очень далеко, на рейде миражом посверкивал крохотный треугольник огней «Ижмы». Такой же маленький, затерянный в этом бесконечном пространстве, как и я. «Куда же мне направиться? – думала я. И равнодуш­но решила: - К Ирине. Войду тихонечко, и буду сидеть неза­меченной. Посмотрю хоть, как северяне веселятся».

НА УЛИЦАХ ПОСЕЛКА развивались алые полотнища фла­гов. Над Охотском плыл праздник. Слышались музыка, пес­ни. Даже светлее стали переулки. У дома Слесаревой стоял мотоцикл. Поднялась на крыльцо и не успела открыть дверь, как на меня кинулись Ирина, Элька:

- Директор прибыл!

- Пропащая нашлась! – Тискали, обнимали. Незнакомые, весьма симпатичные ребята протягивали руки. И я едва ус­певала сообщать: «Зовут Катя, Катерина».

- А мы только что из морпорта на мотоцикле с Морозовым приехали, - тараторила Ирина. – Тебя встречали. Сначала заехали на «Кухтуй», там по радио узнали, что ты должна быть. Как добралась?

Кто-то сильный и высокий оттеснил толпу и бережно помог снять куртку. Это был Виктор Морозов. Неузнаваемый: в вечернем, строгом костюме он был как молодой бог.

А Эля уже несла туфли на шпильках и платье, которое я отложила для праздника. Потащила меня умываться. На плите что-то шкворчало, дышало пряным, вкусным.

А еще через несколько минут, когда я вошла в комнату, парни, словно по команде, вскочили, уступая место. И по тому, как к моей тарелке потянулось несколько рук, чтобы загрузить ее вкусным, и по тому, с какой ревнивой завис­тью в этот момент глядели на меня девчонки, путь от пирса до Охотска показался безмятежной прогулкой, а трехдневное пребывание на «Ижме» - таинственно замечательным, как в доброй сказке.

И хлопали пробки шампанского. Над побережьем плыла наша песня: «Так вот она какая, Охотская земля».